Излом жизни
Радомира Теплинская
По утрам Артём просыпался задолго до звонка будильника, если тот вообще считал нужным существовать в его новой реальности. Его внутренние часы, отлаженные по боевому расписанию для дозоров на рассвете, утренних обходов и срочных операций, не давали сбоев даже в мирной тишине. В пять утра, когда город ещё спал под покровом первых сумерек, когда лишь редкие фонари освещали пустые улицы, а мирное население погружалось в самые глубокие фазы сна, он уже был на ногах. Однако делать ему было совершенно нечего. Пустая квартира, звенящая тишина, лишь изредка нарушаемая утробным гулом холодильника, давили на него. Эта тишина была громче любого боя, потому что обнажала его внутреннюю пустоту и отчаяние. Он заваривал крепкий чай — слишком крепкий, почти чёрный, как концентрированная горечь воспоминаний, — и бездумно, мёртвым взглядом смотрел в окно. Он пытался сквозь утреннюю мглу, сквозь наслоения собственной внутренней тьмы разглядеть хоть что-то, что придало бы смысл новому дню, обозначило бы его место в этом чужом, равнодушном мире. Солнце медленно поднималось над горизонтом, окрашивая серые, ничем не примечательные стены домов в нежно-розовые и золотистые тона, предвещая новый день, полный надежд. Но Артёму казалось, что его мир всё ещё погружён в беспросветные сумерки, а яркий восход солнца лишь подчёркивал его внутреннюю изоляцию, его неизменное личное затмение.
Он ходил в магазин, механически преодолевая знакомый путь, его тело двигалось по инерции, а разум оставался где-то далеко. Он брал с полок продукты, о назначении которых тут же забывал, как только они оказывались в его сумке. Ему было абсолютно всё равно, что есть, лишь бы это было просто, не требовало усилий или хоть каких-то мыслей. Иногда, не выдержав давящей тишины и бессмысленности тягучих дней, он садился на пригородный автобус и ехал до конечной остановки, а потом обратно. Просто чтобы посмотреть на людей, на их суетливую, мирную жизнь, которую он когда-то знал, но теперь чувствовал себя безвозвратно оторванным от неё. Он наблюдал за молодыми парами, целующимися на остановках, за смеющимися детьми, гоняющими голубей, за матерями с колясками, за стариками, неспешно идущими по своим делам, уткнувшимися в газеты или мирно беседующими. Всё это казалось ему картинками из другого мира, яркими, но недостижимыми кадрами тщательно срежиссированного фильма, на который у него больше не было билета, потому что он был изгнан из зрительного зала собственной жизни. В этих поездках Артём чувствовал себя невидимым, словно привидением, бродящим среди живых и наблюдающим за чужим счастьем. И это было почти комфортно, ведь невидимость означала отсутствие ожиданий, вопросов, необходимости объяснять, кто он такой и почему он такой. Это был щит от мира, который он больше не понимал и который, как ему казалось, не понимал его.
18+
